- Ты писатель, - говорит ему Бернович,
- вот и опиши, чего я кушаю на сегодняшний день. При- чем без комментариев,
а только факты. Утром - холодец телячий, лаке, яички, кофе с молоком. На
обед - рассольник, голубцы, зефир. На ужин - типа кулебяки, винегрет, сметана,
штрудель яблочный... В СССР прочтут и обалдеют. Может, Ленинскую премию
дадут за гласность...
Третий год писатель снимает дачу в русской
колонии около Монтиселло. Третий год Вениамин Бернович дает ему советы:
- Ты опиши мою Фаину, слышишь? Как говорится, от и до. Причем без комментариев.
Вот смотри. В Союзе элементарное комбинэ было проблемой. А здесь? Две шубы
я ей купил на сегодняшний день. Четыре кофты с аппликациями. Платьев навалом.
Туфель одних - штук двадцать пять... Ты же писатель. Так опиши все это
барахло. Вывод, например, такой - спасибо капиталистической Америке ..
А этих комбинаций у нее здесь целый шкаф.
Бернович делает паузу. Лицо его озаряется
предчувствием здорового смеха:
- Ты писатель? Вот и догадайся. Что
у женщины под юбкой, а у мужчины в голове?
Григорий Борисович смущенно опускает
длинные младенческие ресницы.
- Не знаешь? Комбинация! - восклицает
Бернович. - Ответ - комбинация! Понял? У женщины под юбкой... У мужчины
в голове... Комбинация!
Его жена Фаина тоже наведывается к писателю:
- Так редко удается поговорить с культурным
человеком.
Затем Фаина одергивает сарафан и громким
шепотом произносит:
- Я вам главное скажу - киноартисты
постарели. Баталов, Евстигнеев, Моргунов. Ведь если разобраться, то уехали
мы десять лет назад. А Евстигнееву, я думаю, уже и тогда было за сорок
Годы, в общем, идут, люди стареют. Такое у меня ощущение. Может, я не права?
- Почему же, - реагирует Григорий Борисович,
- действительно стареют. А годы, в общем-то, идут...
Лето выдалось теплое и солнечное. Даже
комары вели себя не очень агрессивно. Бернович и Фаина заходили к писателю
все чаще. Бернович дарил ему только что пойманных, еще холодных маленьких
окуней. Фаина неожиданно и решительно мыла ему посуду.
"Демократия, - размышлял он, - не только
благо. Это еще и бремя. В Союзе такие люди были частью пейзажа. Я воспринимал
их как статистов. Здесь они превратились в равноправных действующих лиц.
Впрочем, - спохватывался писатель, - это хороший добрые люди. О них можно,
в принципе, написать рассказ: "
Бернович говорил:
- Фаинка - дура. Купи мне, говорит,
на сегодняшний день "чероки "...
- Что это?
- "Чероки"? "Чероки" - это тачка. Называется
- джип "чероки"... Купи, говорит, "чероки". А я говорю - ты посмотри на
свои бюсты Они же в джипе будут трястись, как это самое.. Как последний
день... Ну этой. Как ее. Помпеи.
Фаина говорила, оставаясь с писателем
наедине:
- За мной еще до Вени один кинооператор
ухаживал. В Дом искусств мы с ним ходили. Помню, весь тет-а-тет собирался.
Ульянов, Яковлев, этот. Как его? Ждигарханян.
Бернович и Фаина часто ссорились. В
такие минуты заходили поодиночке.
Фаина говорила:
- Ему лишь бы поддать и в койку. Я к
такому отношению не привыкла.
- Сколько лет вы женаты? - интересовался
писатель.
- Двадцать пять. А что?
Бернович тоже жаловался:
- Фаинка совсем одичала. Не ходи, говорит
мне, в шортах. Ноги у меня, оказывается, слишком полные. А если я такими
вот ногами дважды по этапу шел? Тогда что?..
Бернович как-то раз зашел и говорит:
- Писатель, дело есть. Хочу у тебя поселиться.
- Навеки? - поинтересовался Григорий
Борисович с юмором и легкой тревогой
- Нет, до среды включительно. Бернович
понизил голос и свистящим шепотом договорил:
- Фаинка идет по неверной дороге. -
И затем еще более доверительно: - Вот ты писатель. Опиши такое дело. Муж
зарабатывает бабки. То есть буквально ходит по острию ножа. На триста шестьдесят
кусков с довеском плавает в бензине. Два билдинга имеет в Поконо... А жена
ему говорит: "Я тебя презираю. Я на сегодняшний день хочу культурному человеку
отдаться..."
Бернович встал и отчеканил: - Выследить
ее хочу на манер КГБ. Ты слушай в понедельник я уеду. Отгоню машину в рощу,
а сам к тебе. И займу у окна наблюдательный пункт. Не возражаешь?..
У Григория Борисовича заметно испортилось
настроение. Границы его частной жизни беспощадно нарушались. Какие-то посторонние
люди участвовали в его судьбе...
- Не возражаешь?
- Ладно, - сказал писатель, - дело ваше.
И, сославшись на хозяйственные заботы, ушел В тоске и печали направился
к озеру. У самой воды на клетчатом одеяле лежала Фаина. Ее силуэт напоминал
географические очертания Конго
- Дивно, что вы пришли, - сказала Фаина,
- взгляните на это облако. Что оно вам напоминает?
- Вас, - ответил писатель.
- Что вы? Я куда полнее. Хотя кушаю,
в принципе, мало... Оно напоминает сон.
- Не понял?
- Я говорю, что облако напоминает сон
- Действительно:
Фаина села, выпрямилась, обхватила руками
колени. Заговорила быстро и громко:
- Я одинока, страшно одинока,. Что вы
стоите?
- Я сижу, - ответил писатель. И сел
на край одеяла
- Мое замужество было ошибкой Вениамин
примитивен и груб. Кроме того, его скоро посадят. Элементарно посадят.
Вы меня слушаете? Я обращаюсь к вам с просьбой Только вы можете нам помочь.
- Кому это - нам?
- Мне и одному человеку. Есть один человек.
Он гинеколог. Его зовут Миша. Вернее - Майкл. Мы знакомы три года. Отношения
между нами чисто патологические...
- Платонические, - равнодушно исправил
Григорий Борисович
- Вот именно Он гинеколог. Пошлостей
ему и работе хватает. Поэтому главное для него - чувство...
Григорий Борисович тронул ее руку, шершавую
песка:
- Короче, что я должен сделать?
Фаина заговорила еще решительнее:
- В четыре тридцать Миша прилетает из
Детройта. В пять он будет на Терминал-стейшен. В пять двадцать уходит автобус
на Монтиселло. Прибывает, если не ошибаюсь, в семь тридцать две. Там его
и нужно встретить.
- Простите, но я без машины
- Возьмите такси. Деньги верну.
- Когда он прилетает?
- Послезавтра.
- Послезавтра - это воскресенье?
- Да. Его надо встретить и разместить
до понедельника:
Григорий Борисович задумался "И что
это богатые гинекологи так упорно пренебрегают отелями? У меня ведь даже
телевизора нет. К тому же я рано встаю Печатаю на машинке..."
При мысли о работе у него заныло сердце.
Кошмар потерянного времени угрюмо замаячил впереди.
- У меня телевизора нет, - сказал писатель.
- И чудно Вы будете разговаривать. Мишка
такой интеллектуал, это страшное дело. У него сплошные афоризмы в голове.
У писателя окончательно испортилось
настроение. Контуры жизни становились все более расплывчатыми. Миша, засада,
самолет из Детройта: Гинеколог, сплошные афоризмы: Что происходит? Где
выход из этого страшного тупика? Как получилось, что его личная, уединенная,
нормальная жизнь столь дико запуталась?..
Над озером, естественно, кружились чайки.
С противоположного берега доносился голос Мизиано. По шоссе неслись автомобили,
тормозя возле разъезда. Лес на горизонте даже в солнечный день казался
мрачным и запущенным.
Писатель очнулся. Почувствовал на лице
своем широкую блуждающую улыбку. Испытал неожиданно острое сочувствие ходу
жизни в целом. И вдруг отчетливо, даже звонко, произнес нечто такое, что
уди- вило его самого
- Главное, успокойтесь. Все будет нормально.
Я сделаю все от меня зависящее: И дальше, уже обращаясь к себе:
"Как же это будет называться? Допустим
- "Мы и гинеколог... " Надо заменить фамилию... Ну, скажем: "Мы и гинеколог
Буданицкий".